Главная

Бушак Атима. Гурман

В окружении Шаха Ниматуллы был и свой шут – Абу Исхак Ширази (Бушак Атима), певец еды – несомненно, один из самых необычных поэтов-суфиев во всей персидской литературе. Близкий друг поэта, Шах Даи в элегии, написанной на его смерть, говорит о нем так:

По-настоящему мы еще и не ощутили вкуса – а пищу единения друзей уже унёс ветерок.
Едва вкусили мы плоды товарищества, таланта нашего друга, как он отправился в Сад Справедливости.
Этот несравненный шейх шейхов, Низам ад-дин Ахмад (Бушак), он изучил людские пристрастия и достойно распорядился своим знанием и добродетелью.
Оставь свои отвлеченные споры и обратись к суфизму. Мать Времени не родила другое дитя с его характером и грацией.
Его смерть пропекла скорбью множество сердец как хорошо прожаренный кебаб.
И языки стонут cловно мясо на сковороде.
Ему не было и пятидесяти. Что было бы, доживи он до семидесяти?

О жизни Бушака известно почти ничего не известно. Многое из того, что было рассказано, неверно или по меньшей мере искажено. Основываясь на весьма скудных данных, полагают, что он был ворсильщиком хлопка (халладж), но несмотря на это, вращался в избранных кругах. Однажды он прибыл ко двору Шаха с опозданием, и наследник пожурил его за это. Бушак, который был известен удивительной длины бородой, ответил:

О повелитель! Один день я чесал хлопок,
А потом три дня вычесывал его из своей бороды.
Ворсить же бороду ворсильщика так же тяжко,
Как отгонять мух от сладостей.

Бушак был еще ребенком, когда Шах Ниматулла посетил Шираз, и, скорее всего, в братство Ниматуллахи он попал позже, благодаря дружбе с Шахом Даи. В то время Бушак уже сочинял свои блестящие пародии на великих поэтов Персии, где он переводил язык любви и знания на язык пищи.

Чтобы дать некоторое представление о его намерениях, можно процитировать предисловие к “Сокровищу Аппетита” (Канз ал-иштиха’):

Так речёт тщедушнейший из слуг Бога-Питателя, Абу Исхак, известный как Халладж (ворсильщик), да продлится его покой. Во времена, когда древо юности простирало свою тень, и ветвь радости была отягощена плодами надежд, я сочинил несколько стихотворных экспромтов, равно подходящих к любой теме.

Я думал: мудрость в том, что мне следует так провести скакуна поэзии через арену красноречия и учинить такое пиршество строф за столом стиля, чтобы всем участникам усладительного застолья досталось обильное угощение, а мастера слова исполнились восхищения, и это послужило бы преумножению моей славы и популярности. Как-то мне попались стихи, в которых говорилось:

Всё, о чем я мог бы написать,
уже другие сочинили
И заполонили всё и вся.

В течение нескольких дней я думал вот о чем. В эпических поэмах Фирдоуси соль повествования может послужить приправой к любой пище; в маснави Низами сахар его поэзии – лакомый кусочек для сладкоголосых попугаев; тайибаты Саади, по общему признанию, подобны ароматному меду, непревзойденному на вкус; оды ходжи Джамаль ад-дина Салмана – мёд и молоко на устах литературоведов; в творениях гениального ходжи из Кирмана тминная патока его красноречия – целительное средство для всех тех, кого ввергают в уныние путы поэзии; в утонченных изречениях Имад-и Факиха его ароматные слова – словно благоухающие специи и восхитительные снадобья; размеренный слог и отточенная мысль Хафиза подобны вину, от которого не бывает похмелья, – это напиток, изумительный на вкус. Я думал и о многих других поэтах, каждый из которых снискал почет среди жителей своего города и был украшением своей эпохи. А что же осталось на мою долю, какими образами порадовать мне людей?

В одно прекрасное утро я как раз размышлял обо всем этом, когда волна искреннего аппетита поднялась из кухни моего желудка – и вдруг явилась моя сереброгрудая возлюбленная, моя луноликая, чьи глаза – миндаль, губы – сахар, подбородок – апельсин, груди – плоды граната, рот – фисташковый орешек, мягкоречивая, чьи слова как музыка, гибкая как рыбка, сладкоголосая, с мускусной родинкой, – как сказал поэт:

От нежных улыбок ее солонки-рта
Сердце словно соленый кебаб кровоточит.

Молвила она: “Я потеряла аппетит и страдаю от пресыщения, что мне делать?”

Я ответил: “Точно так же, как и в случае с человеком, который обратился к лекарю, жалуясь на половое бессилие, и лекарь сочинил для него [книгу с названием] “Алфийя Шалфийя”, прочтя которую, тот человек немедленно заключил в свои объятия девственницу, также и я составлю для тебя настольный трактат, по прочтении которого твой аппетит вернется к тебе”.

Так ради нее я препоясал чресла своей души и приготовил блюдо, приправленное игрою слов и риторическими фигурами, и выпек в печи размышлений лепешку из теста мысли, способную потягаться в покорении мира с лепешкой солнца, и теперь с гордостью могу воскликнуть:

Мое поэтическое застолье простерлось от Каф и до Каф,
Где же тот друг-сотрапезник, который может тягаться со мной?

Бушак не мог не подшучивать и над суфизмом, пример тому – одна из статей его “Словаря” (фарханг):

  • Биварид – это разновидность соленого огурца, которого сердитый мастер Уксус отправляет в сорокадневное уединение в одиночную келью кувшина для солений, покуда на того не снизойдут откровения из мира Бутылки-Виноградного-Сиропа. Затем он возвращается в ханаку обеденного стола и садится на молитвенный коврик белого хлеба совместно с учениками салатной зелени, в конце же концов, в мире духовного познания, он восклицает:
    Я страдал от боли разлуки,
    И вот теперь достиг Единения –
    Словно благодать коранических стихов
    Снизошла после всех этих мучений адских!

Не вызывает сомнений, что сам Бушак был суфием. И если у более поздних историков данных об этом недостаточно, у нас имеются свидетельства его современника, Шаха Даи.

В наше время, когда мистицизм считается “делом серьезным”, а тот факт, что смех поддерживает на Пути, предан забвению, искренность Бушака может быть подвергнута сомнению. Однако его современники, похоже, не видели противоречия между его духовными достижениями и его чувством юмора.

Мансур ал-Халладж сказал: “Я – Истина”.
Бушак ал-Халладж говорит: “Я – Выпечка”.
То было заявление Халладжа,
А это – сущность того!

Среди великих поэтов, “разделанных” и “переваренных” Бушаком, был и Шах Ниматулла. Хотя поэзия Бушака крайне трудна для перевода из-за многочисленных отсылок к рецептам средневековой кухни, упоминаний давно забытых деликатесов и кухонной утвари, его пародии на Шаха Ниматуллу просто блистательны. Поэтому мы взяли на себя труд привести здесь и тексты Шаха Ниматуллы, послужившие объектом пародирования (взятые из числа его наиболее глубоких и вдохновенных сочинений), и подражания его ученика.

Шах Ниматулла:

Со своей Возлюбленной –
истоком жизни моей –
я впадаю в такое состояние,
что для души не остаётся места.
Между мною и Ею,
похищающей сердца,
простерта такая тайна,
что и сердце мое больше не со мной.
Харабат (таверна), саки (виночерпий) и мы, вкушающие,
чаша вина в руке.
В потаённых уголках сердца
нет места ничему и никому, кроме Возлюбленной.
Эта боль!.. И что это за буйство,
к которому не все сердца способны?
Эта любовь!.. Что это за печаль,
которую найдешь не в каждом человеке?
Мое сердце – фимиам, любовь – горячий жар,
а грудь – источающая аромат курильница.
Тоскуя по объятиям огня,
тем фимиамом, что излился, преисполнюсь.
Какое слово я читаю? –
ни на одной странице не найти.
Что это за премудрость, что во мне –
не совпадающая ни с одной из книг?
Прочь, разум, морочащий нам голову,
не томи нам своей рассудочностью,
ведь ныне – время встречи тончайших духов,
и нет здесь места – ни уголка – для отягощенных душ.
Я – приближенный ко двору Верховного Владыки,
я – спутник Божьей Щедрости,
я пригубляю кубок – и словам
словам нет больше места.

Пародия Бушака:

От своей Выпечки
я впадаю в такое состояние,
что для подливки
не остается места.
О жгучее желание бараньих отбивных! –
такое, что сердце мое больше не со мной.
Какие тайны пузырятся в отваре из бараньей головы –
не каждому дано изведать сердцу.
И что за лакомство – ее мозги,
которые найдешь не в каждом человеке.
Выпечка – благовоние, растопка – сухой навоз,
курильница – горшок для выпечки.
Тоскует по огню то благовонье,
но больше не в курильнице оно.
Я – приближенный выпечки и хлеба,
я – достойный спутник засахаренных фруктов.
Я надкусываю пирожное – и словам,
словам нет больше места.
В присутствии цыпленка и медового пирожка
забудь о рассыпанной лапше.
Здесь – собрание тончайших душ,
не место для сырого теста.
Прочь, мороженое на десерт,
не томи нас,
ибо на собрании марципана
нет места для чего-либо, помимо сахара.
Живот Бушака
настолько полон сладким пирогом,
что больше сладостей он не взыскует,
и артишокам больше места нет.

 

Шах Ниматулла:

Затонувшие в безбрежном океане,
иногда мы волны, иногда сам океан.
Мы – соловьи розария Возлюбленной,
как ее любовники, мы песнь любви поём.
Мы – солнце в небе сердца и души,
и так мы движемся от края и до края.
Мы не способны ни к чему иному,
кроме как любить
Сегодня мы хмельны и влюблены,
и не заботимся о дне грядущем.
Возлюбленная стала светом наших глаз,
и так и только так мы видим.
Упившись беззаботно и шатаясь,
мы покидаем таверну любви.
Увидев лик ее и локоны ее,
То мусульмане мы, то христиане
Все создания невидящи и слепы,
иначе они увидели бы нас, как видят солнце.
Мы пришли в этот мир,
чтобы явить Бога Его творению – и только.
Если вы больны и ищете врачевателя –
мы оказываем помощь всем.
Если кто взыскует Божьей Щедрости,
направьте его к нам, к Ниматулле.

 

Пародия Бушака:

Мы – лапша в котле духовного знания,
иногда – шматки теста, а иногда – пирог.
На поверхности жаркого мы – капли вытопившегося жира,
и мы близки к супу с фрикадельками и йогуртом.
Отныне мы – Симург на жировиках овечьих хвостов,
мы – феникс на Мясной горе.
Мы снизошли до этой кухни,
чтобы явить мясную подливку лапше.
Как финики в толще рисового пудинга,
мы то проявлены, то нет.
Эта вареная баранья голова теперь – свет наших глаз,
и так – ее глазами – зрим мы.
Мы насадили наши “ эго” на вертел как кебаб,
ученики ливера в телячьем рубце на этом пиру.
Мы – кусочки сот с мёдом, плавающие в масле,
иногда мы вверху, а иногда внизу.
Подобно шеф-повару, мастеру Бушаку,
мы не способны ни к чему иному,
кроме как к обжорству.

 

В конце концов Бушак совершил паломничество в Махан, к стопам мастера, которым он так восхищался. При встрече Шах Ниматулла спросил его: “А о чем твои стихи?” Бушак ответил:
Ответ горошин от стола Халилуллы:
“ Спрашивай с меня, певца Ниматуллы!”
– Ага! – воскликнул Шах Ниматуллла, – так вот ты кто – лапша в котле духовного знания!
На это Бушак ответил:
– Другие говорят об Аллахе. Я говорю о Нимат Аллахе (“Божьей Щедрости” – то есть о пище).
Можно предположить, что Шах Ниматулла отнюдь не возмутился этими остротами и дал Бушаку посвящение в Махане. Сын Ниматуллы, Шах Халилулла, возможно, действительно наставлял его в суфизме, ибо как воспел Гурман:
Тот, кто как Бушак отведал супа Халилуллы,
Станет владыкой мира – подобно Ниматулле.
Из книги "Короли Любви. Поэзия и история братства Ниматуллахи"
Н. Поурджавади и П.Л. Вилсон (Тегеран, 1978 г.) стр.80-86

суфизм, ниматулла, ниматуллахи, юмор, халладж, бушак, атима, бушак атима, кухня, шах даи

  • Просмотров: 229

Правила поведения на форуме | В помощь начинающим
Четвертый путь | Журнал "Суфий"

Ханаки ордена Ниматуллахи

Персидский суфизм | Антология суфийской поэзии | Издательство "Риэлетивеб" | Джалал ад-дин Руми

Rambler's Top100 Rambler's Top100